Евгений Гришковец: Богатство создает обязательства

Писатель и актер Евгений Гришковец, знающий лично многих российских бизнесменов, написал сценарий фильма "Сатисфакция" в редком для России жанре мужской мелодрамы. В нем он играет и главную роль - предпринимателя (правда, из провинции) в возрасте слегка за 40, который сталкивается с более молодым представителем российского бизнеса, и в его лице - с другими ценностями. Куда вырулила сегодня современная система ценностей в бизнесе, культуре и политике России, и стало темой  беседы.

Корреспондент: Евгений, восстанавливая в 2002 году спектакль "Титаник", написанный за 10 лет до этого, Вы вспоминали, какими были Вы и Ваши друзья тогда. А какие изменения Вы ощущаете сейчас, в сравнении уже не с 1992 годом, а с 2002? Никогда не было чувства, что, как писал Андрей Вознесенский, "обещали золото, дали самоварное"?

Евгений Гришковец: Мне ни разу в жизни никто не обещал никакого золота - ни самоварного, ни настоящего. Я не знаю, кто верит обещаниям. Я лично не знаком с людьми, которые им верят.

Корр.: Но ведь была же перестройка, и 1991 год - период "романтизма", когда людям в нашей стране казалось, что от них что-то зависит. Потом это все захлебнулось...

Е.Г.: У меня не было такого периода. В 1991 году, вернувшись в университет из морфлота, я делал театр в бывшей столовой Кузбасского технического университета, и мне нужно было каждый день куда-то бегать, кому-то что-то доказывать, врать и прикрываться "административным ресурсом" - именем отца, который был тогда чиновником, чтобы мой театр не закрыли и не отдали это помещение под склад. Все 1990-е годы я только и занимался тем, что спасал свой театр, чтобы там делать спектакли. На спектаклях деньги зарабатывать не получалось. Мне пришлось сделать кафе, которое бы кормило театр. Я никаких иллюзий не питал никогда. А почему я занимался всем этим? Мне просто очень сильно хотелось делать театр, а потом - писать книги и снимать кино. И теперь это кино сняли. Я все время делал что-то вопреки, мне приходилось многое преодолевать, но я привык к тому, что так оно и должно быть. Поэтому я не ощущаю себя ни диссидентом, ни борцом за справедливость. Люди мне помогали, а от государства, которое периодически менялось, я никогда никакой помощи не ждал. Я только все время опасался, что вот я тут в чем-то ковыряюсь, а вдруг наступит момент, когда условия жизни в стране изменятся до того, что у меня не будет возможности делать то, что я хочу.

Корр.: А что будет, если вдруг Вы не сможете делать то, что хотите?

Е.Г.: Если условия работы будут вынуждать меня идти на какую-то ложь, предательство своей профессии, не знаю, что я буду делать. Но лгать и предавать свою профессию я не буду. Может быть, даже уеду куда-нибудь.

Корр.: Что Вы имеете в виду под ложью и предательством профессии?

Е.Г.: Сейчас перестало быть стыдным предавать профессию, и не из-за какого-то давления идеологического, как в советское время, а просто за деньги, причем не последние. Предают, чтобы заработать больше, и считают, что можно продать все на свете, в том числе и профессию, и свою жизнь, и свой голос, и вес своего высказывания. Легко и спокойно. И сейчас те, кто на него раньше смотрел и слушал, продолжают оставаться его читателями, зрителями, слушателями. А вот раньше бы перестали.

Корр.: И о чем это говорит?

Е.Г.: Об усталости, апатии, равнодушии. Когда люди, никогда не снимавшие фильмы, снимают кино (и не только плохое, но и неприличное) и оправдывают тем, что у них "была касса", я воспринимаю это как позор. Мне стыдно за профессию и за территорию доверия к произведению искусства, куда приходят люди, чтобы посмотреть этот фильм. Это предательство человеческого доверия другими касается и меня, потому что подрывает доверие и ко мне как к художнику, и мне регулярно приходится доказывать, что я не такой, как они. Я говорю своим коллегам в лицо: "Я устал от вашей лжи, мерзости и пошлости, от вашей некомпетентности". И слышу: "Что ты такое говоришь, у этого есть аудитория!". На это я отвечаю, что у детской порнографии тоже есть своя аудитория.

Корр.: Потому что критерии уже не просто размыты, но и сознательно отброшены...

Е.Г.: Размыть критерии невозможно. Их можно только отбросить куда-нибудь подальше, и совесть заодно туда же. И потом, обливаясь периодически пьяной слезой, смотреть любимые фильмы Вуди Аллена, и думать: "Вот. Это идеал. А то, что я делаю, это так...". А наутро проснуться и снова творить свой кошмар. Вокруг каждого артиста есть достаточно плотный клуб, маленький или большой, поддерживающий его ощущение успешности. Вот и вокруг нашего президента есть довольно много людей, которые создают у него ощущение, что он делает все правильно. Дешевое шоу, проходящее в государстве, и в культуре, становится все более дорогим по последствиям для людей. Художникам, чья общественная позиция не только интересна, но и влияет на многих, дышать стало трудно, потому что возник страшный вакуум некритического отношения к тому, что происходит в стране. Самым омерзительным были для меня последние выборы. Мне было стыдно. Это, думаю, я ощущал бы одинаково и в 25 лет, и в 30, и в 40... И в 25, может быть, даже более непримиримо, чем сейчас.

Корр.: И что может быть результатом этой апатии? Вот политолог Млечин заявляет, что, если на выборах 2012 года победит Путин, страна вернется в состояние брежневского застоя.

Е.Г.: Только на новом этапе, конечно. Но сегодня-то чем отличается наша жизнь от брежневского застоя? Нет ничего современного. Брежневская эпоха была не так отвратительна, пока оставалась частью противостояния систем в мире, но как только она перестала быть современной, превратилась в карикатуру на саму себя. А сейчас - какой тут, к чертовой матери, 21 век?! Даже когда нам показывают каких-то военных или чиновников военного или государственного уровня, они физиогномически выглядят, как люди из застойного времени, только причесаны по-другому и одеты получше. Это не современно. Это застой образца 2009-2010г.

Корр.: Получается, подводные течения, в том числе в политике и социальной жизни, проявляются ярче всего в эстетике.

Е.Г.: Наше кино вторично в сравнении даже с уже устаревшими западными аналогами, либо есть продукция, которая вторична уже к большому советскому кино. Наш сегодняшний театр крайне несовременен, рок-н-ролл вторичен даже по отношению к самому себе. Это стало ясно именно в 2009 году. Лица все старые, молодых лиц совсем нет, а те, которые появляются, так быстро приобретают мягкие и округлые формы, свидетельствующие о приспособлении к удобству, что на них уже и смотреть не хочется. Когда я узнаю, что тем или иным ребятам 25-35, а они уже высокооплачиваемые артисты, на таких машинах и в таких пиджаках, до которых люди в Европе доживают только годам к сорока, я прихожу в ужас.

Корр.: Какой артист имеет право быть проданным, а какой нет?

Е.Г.: Артист - свободный человек. Пусть делает, что хочет, он имеет на это право. И почему бы ему не продаться, если ему так хочется? Он же не совершает этим никакого уголовного преступления, никакого закона не нарушает, он нарушает только внутренние законы нравственные, человеческие, законы профессиональной этики.

Корр.: Да, но для этого надо их иметь.

Е.Г: У всех есть.

Корр.: Что делать художнику, который оказался зажат "между молотом и наковальней" - между необходимостью сказать и быть услышанным, и внешними обстоятельствами - социальными, этическими, финансовыми, эстетическими?

Е.Г.: Нет таких художников. В этом смысле у каждого есть свой молот и наковальня. Только у Эдуарда Лимонова это, скажем, одни молот и наковальня, а у Гарика Мартиросяна - другие. Я лично не ощущаю никакого молота и наковальни, хотя, может быть, они и есть.

Корр.: У Вас никогда не возникало внутреннего запрета или боязни что-либо сказать?

Е.Г.: Как человек я боюсь обидеть кого-то, например, а как писатель вообще ничего не боюсь.

Корр.: Почему?

Е.Г.: Литература - это же вымысел! Самое главное - это максимально точное воплощение замысла. Единственное, чего я боялся, создавая свои пьесы, - а могу ли я говорить такие отчаянно грустные или личные вещи людям? "Дредноуты" - история о том, как возвращается к жене изменивший ей муж, в спектакле "Плюс один" я говорю о человеке, едущем домой на дорогой машине, и это может быть историей о любом человеке на дорогой машине. Я наношу серьезные уколы, хотя все, конечно, зависит от чувствительности человека. Это опасения человеческие, а не писательские. Как у автора у меня нет никаких сомнений. Хотя, когда я приступал к написанию своего первого текста, мне как филологу после анализа чужих гениальных текстов пришлось преодолевать огромный страх анализа того, что я сам написал.

Корр.: Во многих источниках указывается, что Вы "неожиданно" и "противозаконно" ворвались в мир литературы и театра. А как Вы сами оцениваете процесс современной литературы в России?

Е.Г.: Я один из немногих писателей, имеющих профессиональное образование. Я не считаю, что сейчас есть какой-то литературный процесс. Существует некий культурный контекст, который неизбежно складывается, и в нем - тотальная потеря времени и смысла большим количеством людей, пришедших в литературу. Я лично устал и от литературы такого рода. Кто-то называет это "поверхностной чернухой". Книги, фильмы и спектакли, которые непонятно, кому адресованы и непонятно на что рассчитаны. Конечно, гипотетически я догадываюсь, что где-то на каких-то окраинах моей жизни есть гастрабайтеры или наркоманские притоны, или жизнь гомосексуалистов, живущих в трубе какой-нибудь теплотрассы, я сам вырос в очень непростом городе (Кемерово - авт.), учился и жил в одном доме с таким смешанным контингентом ребят... но к моей жизни это решительно не имеет никакого отношения, и может вызвать лишь отвращение, испуг, удивление, любопытство, но не художественное впечатление. Это так же далеко от меня, как Бэтмэн. Я не буду это смотреть, а те, про кого эта книга или фильм, тоже не будут читать и смотреть, даже если всучить им книгу или бесплатный билет, потому что знают, что это фальшиво, и к их жизни тоже не имеет никакого отношения.

Корр.: Вы пишете о том, что "было много разговоров о том, что кризис скоро закончится, а, точнее, как только пройдет страх, а не сам кризис, вся докризисная вакханалия вернется, только в более диком и барском виде". И сейчас Вы убеждаетесь, что Вы были правы. А в чем вакханалия заключается? В том, что чиновники и главы политических партий заказывали под последний Новый год корпоративов больше, чем бизнесмены, о чем Вы писали в своем блоге?

Е.Г.: Я вспоминаю слова Академика Лихачева, сказанные им незадолго до его смерти. На вопрос, как он относится к богатым людям, ответил, что относится хорошо, но в России его огорчает безответственное отношение богатого человека к богатству, и месту богатого человека в обществе. В России немало людей, обладающих колоссальными состояниями, совершенно немыслимыми для континентальной Европы, Германии, например, или Франции. Но там представители этого класса играют в обществе серьезную роль, и имеют четко проявленную гражданскую и человеческую позицию. Часто, являясь почетными профессорами западных университетов, они читают лекции, высказываясь вполне внятно о том, что происходит в мире и в их странах. Поскольку они являются значительными фигурами в национальных экономиках, их мнение имеет вес. Многие наши бизнесмены, входящие в двадцатку Forbes, владея серьезным образованием и даже фундаментальными знаниями в области культуры и искусства, не выполняют в стране никакой функции, кроме собственно бизнеса. Получается, их знания и образование никаких последствий для страны не имеют. Они часто не понимают, что их богатство - это чудо, не случившееся с кем-то другим, и воспринимают его как нечто должное, а ведь оно накладывает определенные обязательства. Их безответственность и создает у населения негативное отношение к человеку, обладающему богатством.

Корр.: Если вернуться к Вашему "Титанику": мир гибнет или нет? И как его можно сохранить, чтобы он не погибал - внутри себя?

Е.Г.: Нет. Если только внутри себя, тогда все вокруг разрушится. Нужно держаться тех, кто рядом с тобой: родственников, знакомых, друзей. Каждому на своем месте очень компетентно, совестливо, и, главное, с любовью заниматься своей профессией, делать свою работу для тех людей, которых ты любишь. Не идти на компромисс, даже если за него обещают деньги, ответственно относиться к тому, что делаешь. Обязательно доверять людям, с которыми ты живешь, ходишь по одним улицам. И ни в коем случае не уставать от жизни. От работы можно устать, но от жизни - нет. Изо всех сил любить жизнь, какая бы она не была, близких своих, свою работу, своих детей. Очень просто, хотя кажется, что в этих словах много пафоса. Но как же не устать от жизни в той стране, и быть частью той самой культуры, которая как главное событие года представляет, например, этот кошмар и профанацию в виде концертов Игоря Крутого с Дмитрием Хворостовским?

Корр.: А как лично Вы будете спасаться от этой усталости?

Е.Г.: Единственный способ - это писать книгу. Когда я пишу книгу, для меня вообще ничего не существует. Творческая работа так убеждает в ее нужности. Делаешь какую-то фигню маленькую для группы "Бигуди", копаешься два-три дня с текстом, но кажется, что это так всем нужно...

Корр.: Вы верите, что то, что Вы делаете, может изменить не только людей?

Е.Г.: Не знаю, может ли изменить, но точно знаю, что в какой-то момент - поддержать кого-то, успокоить, подтвердить что то, что он делает, может быть, с трудом, - не зря, потому что он это делает для меня. Он увидит мой спектакль, который нужен ему, а его труд нужен мне.